Может там, за седьмым перевалом... (с)


Previous Entry Поделиться Next Entry
Понять переворот в России - 3. После Великой Французской.
belka25lenka

Сейчас, перед тем как начать цитировать Гюго «Отверженных», немного расскажу о епископе Мириэле, который и станет одним из главных героев этой цитаты.

Наполеон за интересное высказывание произвел его в епископы совершенно неожиданно. Отправили Мириеля с город  Динь и дали огромный красивый дом, стоящий рядом с убогонькой двухэтажной больницей и содержание 15 тысяч ливров. Не буду вдаваться в подробности, но после обхода больницы со смотрителем, он заявил, что произошла ошибка и им троим  (ему, сестре и служанке) такой огромный дом ни к чему. Короче, они поменялись зданиями. Далее, епископ составил смету распределения домашних расходов, где им троим ,в конце концов, оставалось 1,5 тысячи, остальное же уходило на: малую семинарию, миссионерское дело, сиротам, благотворительному обществу и т.д и т.п. Служанка, сетуя на то, что им самим остается очень мало, подсказала ему попросить у правительства денег на дорожные расходы, которыми пользовались и предыдущие епископы. Он попросил. Ему дали. Эти 3 тысячи были распределены на мясной бульон для лазаретных больных, сирот в таком-то городе, и в таком-то, на подкидышей и т.п. Но при всем своем непостижимом великодушии он был роялистом (то бишь, за короля), а время было 1815г, то есть события после Великой Французской революции, после падения Наполеона и возвращения власти короля. Одним прекрасным днем он узнает о том, что живущий неподалеку отшельник, от которого отвернулись люди, так как тот поддерживал революцию и голосовал за отречение короля (в это время это уже считалось чем-то ужасным), да, этот старый революционер при смерти. И как не было Мириэлю неприятно ехать, он поехал. А теперь цитата из их разговора-спора:

«  - Я рад за вас, - сказал епископ тоном, в котором чувствовалось осуждение. - Вы все же не голосовали за смерть короля.
      Член Конвента, казалось, не заметил оттенка горечи, скрывавшегося в словах "все же". Однако улыбка исчезла с его лица, когда он ответил:
      - Не радуйтесь за меня, сударь, я голосовал за уничтожение тирана.
      Его суровый тон явился ответом на тон строгий.
      - Что вы хотите этим сказать? - спросил епископ.
      - Я хочу сказать, что у человека есть только один тиран - невежество. Вот за уничтожение этого тирана я и голосовал. Этот тиран породил королевскую власть, то есть власть, источник которой - ложь, тогда как знание - это власть, источник которой - истина. Управлять человеком может одно лишь знание.
      - И совесть, - добавил епископ.
      - Это одно и то же. Совесть - это та сумма знаний, которая заложена в нас от природы.
      Монсеньор Бьенвеню с некоторым удивлением слушал эти речи, совершенно новые для него.
      Член Конвента продолжал:
      - Что касается Людовика Шестнадцатого, то я сказал: "Нет". Я не считаю себя вправе убивать человека, но чувствую себя обязанным искоренять зло. Я голосовал за уничтожение тирана, то есть за уничтожение продажности женщины, рабства мужчины, невежества ребенка. Голосуя за Республику, я голосовал за все это. Я голосовал за братство, за мир, за утреннюю зарю! Я помогал искоренять предрассудки и заблуждения. Крушение предрассудков и заблуждений порождает свет. Мы низвергли старый мир, и старый мир, этот сосуд страданий, пролившись на человеческий род, превратился в чашу радости.
      - Радости замутненной, - сказал епископ.
      - Вы могли бы сказать - радости потревоженной, а теперь, после этого рокового возврата к прошлому, имя которому тысяча восемьсот четырнадцатый год, - радости исчезнувшей. Увы, наше дело не было завершено, я это признаю; мы разрушили старый порядок в его внешних проявлениях, но не могли совсем устранить его из мира идей. Недостаточно уничтожить злоупотребления, надо изменить нравы. Мельницы уже нет, но ветер остался.
      - Вы разрушили. Разрушение может оказаться полезным, но я боюсь разрушения, когда оно сопровождается гневом.
      - У справедливости тоже есть свой гнев, ваше преосвященство, и этот гнев справедливости является элементом прогресса. Как бы то ни было и что бы ни говорили, Французская революция - это самое могучее движение человечества со времен пришествия Христа. Несовершенное, - пусть так, - но благороднейшее. Она вынесла за скобку все неизвестные в социальном уравнении; она смягчила умы; она успокоила, умиротворила, просветила; она пролила на землю потоки цивилизации. Она была исполнена доброты. Французская революция - это помазание на царство самой человечности.
      Епископ не мог удержаться и прошептал:
      - Да? А девяносто третий год?
      С какой-то зловещей торжественностью умирающий приподнялся в своем кресле и, напрягая последние силы, вскричал:
      - А! Вот оно что! Девяносто третий год! Я ждал этих слов. Тучи сгущались в течение тысячи пятисот лет. Прошло пятнадцать веков, и они, наконец, разразились грозой. Вы предъявляете иск к удару грома.
      Епископ, быть может, сам себе в этом не признаваясь, почувствовал легкое смущение. Однако он не показал виду и ответил:
      - Судья выступает от имени правосудия, священник выступает от имени сострадания, которое является тем же правосудием, но только более высоким. Удару грома не подобает ошибаться.
      В упор глядя на члена Конвента, он добавил:
      - А Людовик Семнадцатый? Член Конвента протянул руку и схватил епископа за плечо.
      - Людовик Семнадцатый! Послушайте! Кого вы оплакиваете? Невинное дитя? Если так, я плачу вместе с вами. Королевское дитя? В таком случае дайте мне подумать. В моих глазах брат Картуша, невинное дитя, которое повесили на Гревской площади и которое висело там, охваченное веревкой под мышками, до тех пор, пока не наступила смерть, дитя, чье единственное преступление состояло в том, что он был братом Картуша, не менее достоин сожаления, нежели внук Людовика Пятнадцатого - другое невинное дитя, заточенное в Тампль единственно по той причине, что он был внуком Людовика Пятнадцатого.
      - Сударь, - прервал его епископ, - мне не нравится сопоставление этих имен.
      - Картуша? Людовика Пятнадцатого? За которого из них вы желаете вступиться?
      Воцарилось молчание. Епископ почти жалел о том, что пришел, и в то же время он смутно ощутил, как что-то поколебалось в его душе.
      - Ах, господин священнослужитель, - продолжал член Конвента, - вы не любите грубой правды! А ведь Христос любил ее. Он брал плеть и выгонял торговцев из храма. Его карающий бич был отличным вещателем суровых истин. Когда он вскричал Sinite parvu-los {Пустите детей (лат.).}, то не делал различия между детьми. Он не постеснялся бы поставить рядом наследника Вараввы и наследника Ирода. Невинность, сударь, сама по себе есть венец. Невинность не нуждается в том, чтобы быть "высочеством". В рубище она столь же царственна, как и в геральдических лилиях.
      - Это правда, - тихо проговорил епископ.
      - Я настаиваю на своей мысли, - продолжал член Конвента. - Вы назвали имя Людовика Семнадцатого. Давайте же условимся. Скажите, кого мы будем оплакивать: всех невинных, всех страдающих, всех детей - и тех, которые внизу, и тех, которые наверху? Если так, я согласен. Но в таком случае, повторяю, надо вернуться к временам, предшествующим девяносто третьему году, и начать лить наши слезы не о Людовике Семнадцатом, а о людях, погибших задолго до него. Я буду оплакивать вместе с вами королевских детей, если вы будете вместе со мной оплакивать малышей из народа.
      - Я оплакиваю всех, - сказал епископ.
      - В равной мере! - вскричал Ж.- Но если чаши весов будут колебаться, пусть перетянет чаша страданий народа. Народ страдает дольше.
      Снова наступило молчание. Его нарушил член Конвента. Он приподнялся на локте и, слегка ущемив щеку между указательным и большим пальцем, - машинальный жест, присущий человеку, когда он вопрошает и когда он судит, - вперил в епископа взгляд, исполненный необычайной, предсмертной силы. Он заговорил. Это было похоже на взрыв.
      - Да, сударь, народ страдает давно... Но постойте, все это не то. Зачем вы пришли расспрашивать меня и говорить о Людовике Семнадцатом? Я вас не знаю. С тех пор как я поселился в этих краях, я живу один, не делая ни шагу за пределы этой ограды, не видя никого, кроме этого мальчугана, который мне помогает. Правда, ваше имя смутно доходило до меня, и, должен сознаться, о вас отзывались не слишком плохо, но это еще ничего не значит. У ловких людей так много способов обойти народ - этого славного простака. Между прочим, я почему-то не слышал стука колес вашей кареты. Очевидно, вы оставили ее там, за рощей, у поворота дороги. Итак - я вас не знаю. Вы сказали, что вы епископ, но это ничего не говорит мне о вашем нравственном облике. Я повторяю свой вопрос: кто вы такой? Вы епископ, то есть князь церкви, один из тех парченосцев и гербоносцев, которые обеспечены ежегодной рентой и имеют огромные доходы с должности. Диньская епархия - это содержание в пятнадцать тысяч франков да десять тысяч франков побочных доходов, всего двадцать пять тысяч в год. Вы один из тех, у кого отличные повара и ливрейные лакеи, из тех, кто любит хорошо покушать и ест по пятницам водяных курочек, кто выставляет себя напоказ, развалясь в парадной карете, с лакеями на передке и с лакеями на запятках, кто живет во дворцах и разъезжает в экипажах во имя Иисуса Христа, ходившего босиком! Вы сановник! Ренты, дворцы, лошади, слуги, хороший стол, все чувственные радости жизни - вы обладаете ими, как и ваши собратья, и, подобно им, вы наслаждаетесь всем этим. Да, это так, но этим сказано слишком много или слишком мало. Это ничего не гово?ит мне о вашей внутренней ценности и сущности, о человеке, который пришел с очевидным намерением преподать мне урок мудрости. С кем я говорю? Кто вы?
      Епископ опустил голову и ответил:
      - Vermis sum {Я червь (лат.).}.
      - Земляной червь, разъезжающий в карете! - - проворчал член Конвента.
      Роли переменились: теперь член Конвента держался высокомерно, а епископ смиренно.
      - Пусть будет так, сударь, - кротко сказал он. - Но объясните мне, в какой мере моя карета, которая стоит там, за кустами, в двух шагах отсюда, мой хороший стол и водяные курочки, которых я ем по пятницам, в какой мере мои двадцать пять тысяч годового дохода, мой дворец и мои лакеи доказывают, что сострадание - не добродетель, что милосердие - не долг и что девяносто третий год не был безжалостен?
      Член Конвента провел рукой по лбу, словно отгоняя какую-то тень.
      - Прежде чем вам ответить, - сказал он, - я прошу вас извинить меня... Я виноват перед вами. Вы пришли ко мне, вы мой гость. Мне надлежит быть любезным. Вы оспариваете мои взгляды, - я должен ограничиться возражениями на ваши доводы. Ваши богатства и наслаждения - это мои преимущества в нашем споре, но было бы учтивее, если бы я не воспользовался ими. Обещаю вам больше их не касаться.
      - Благодарю вас, - молвил епископ.
      - Вернемся к объяснению, которого вы у меня просили, - продолжал Ж.На чем мы остановились? Что вы мне сказали? Что девяносто третий год был безжалостен?
      - Да, безжалостен, - подтвердил епископ. - Что вы думаете о Марате, рукоплескавшем гильотине?
      - А что вы думаете о Боссюэ, распевавшем Те Deum по поводу драгонад?
      Ответ был суров, но он попал прямо в цель с неумолимостью стального клинка. Епископ вздрогнул: он не нашел возражения, но такого рода ссылка на Боссюэ оскорбила его. У самых великих умов есть свои кумиры, и недостаток уважения к ним со стороны логики вызывает порой смутное ощущение боли.
      Между тем член Конвента стал задыхаться, голос его прерывался от предсмертного удушья, обычного спутника последних минут жизни, но в глазах отражалась еще полная ясность духа. Он продолжал:
      - Я хочу сказать вам еще несколько слов. Если рассматривать девяносто третий год вне революции, которая в целом является великим утверждением человечности, то этот год -увы! -покажется ее опровержением. Вы считаете его безжалостным, но что такое, по-вашему, монархия? Карье - разбойник, но как вы назовете Монревеля? Фукье -Тенвиль - негодяй, но каково ваше мнение о Ламуаньон-Бавиле? Майьяр ужасен, но не угодно ли вам взглянуть на Со-Тавана? Отец Дюшен кровожаден, но какой эпитет подобрали бы вы для отца Летелье? Журдаи -Головорез чудовище, но все же не такое чудовище, как маркиз де Лувуа. О сударь, сударь, мне жаль Марию-Антуанетту, эрцгерцогиню и королеву, но мне не менее жаль и ту несчастную гугенотку, которую в 1685 году, при Людовике Великом, сударь, привязали к столбу, обнаженную до пояса, причем ее грудного ребенка держали неподалеку. Грудь женщины была переполнена молоком, а сердце полно мучительной тревоги. Изголодавшийся и бледный малютка видел эту грудь и надрывался от крика. А палач говорил женщине-матери и кормилице; "Отрекись!", предоставляя ей выбор между гибелью ее ребенка и гибелью души. Что вы скажете об этой пытке Тантала, примененной к матери? Запомните, сударь, Французская революция имела свои причины. Будущее оправдает ее гнев. Мир, сделавшийся лучше, - вот ее последствия. Из самых страшных ее ударов рождается ласка для всего человечества. Довольно. Я умолкаю. У меня на руках слишком хорошие карты. К тому же - я умираю.
      Уже не глядя на епископа, член Конвента спокойно закончил свою мысль:
      - Да, грубые проявления прогресса носят название революций. После того как они закончены, становится ясно, что человечество получило жестокую встряску, но сделало шаг вперед.
      Член Конвента не подозревал, что он последовательно сбивает епископа со всех позиций. Однако .оставалась еще одна, и, опираясь на этот последний оплот сопротивления, монсеньор Бьенвеню возразил почти с тою же резкостью, с какой он начал разговор:
      - Прогресс должен верить в бога. У добра не может быть нечестивых слуг. Атеист - плохой руководитель человечества.
      Старый представитель народа ничего не ответил. По его телу пробежала дрожь. Он посмотрел на небо, и слеза затуманила его взор. Потом она медленно покатилась по мертвенно-бледной щеке, и едва слышно, прерывающимся голосом, словно говоря сам с собой, умирающий произнес, не отрывая глаз от беспредельной глубины небес:
      - О ты! О идеал! Ты один существуешь! Епископ был охвачен невыразимым душевным волнением».


?

Log in

No account? Create an account